Хроника в нескольких сказаниях
Правдивая повесть, писанная берестой и золотом
Не сразу сказка сказывается, не сразу и дело делается. А наше дело делалось долго, и сказ про него длинный.
Садись поближе к печи, гость дорогой, слушай да не перебивай. Что правда, а что присказка, сам потом разберёшь.
Зачин
В некотором царстве, в Самарском государстве, за Сызранью-рекой, где сосновый бор сходит к самой воде, а туман по утрам ложится на пруд, как пуховый платок на плечи, стоит село Троицкое. Стоит оно давно, дольше, чем люди помнят. И ходит про него молва, будто земля здесь не простая: кто на ней дом поставит с чистым сердцем, тому она силой отплатит. А кто с худым умом придёт, того сама же и выпроводит.
Жил в ту пору молодец. Не царевич и не купеческий сын, а простой человек при деле. Много он дорог исходил, много чужих порогов переступил, а такого места, где душа бы на место встала, так и не встретил. И задумал он поставить его сам: такое, куда люди будут приезжать не ночевать, а отдыхать сердцем. Где не спешат и не шумят. Где печь топят раньше, чем приедут гости, а тишину не нарушают, а берегут.
Задумать легко. Только где такое место сыщешь?
Сказ первый
Пошёл молодец искать. Ходил по полям и перелёскам, по берегам и пригоркам, и привела его тропа к Троицкому пруду. Встал он на высоком берегу: справа лес, слева вода, над водой небо, а за спиной будто кто-то дышит.
Это была Баба-Яга. Не та, что детей в печь сажает, а лесная, старая, старше самого бора. Испоконь веку она эту землю стерегла и чужому в руки не давала. Не из жадности, а из мудрости: земля не любит, когда её берут наспех.
Смотрит Яга на молодца из-за сосен и молчит. А на молодца нашло раздумье. То кажется ему, что место это его, то сомнение берёт: не слишком ли глухо, не слишком ли далеко, хватит ли сил. Думал он, думал, да и ушёл.
Усмехнулась Яга ему вслед, но держать не стала. Знала, что вернётся.
Пошёл молодец искать другую землю. Нашёл участок ровный, гладкий, у самой дороги, и спрашивает цену. А ему отвечают: «Золота вдесятеро против прежнего». Подивился молодец: вчера ещё было дёшево, а сегодня вдесятеро? Пошёл к другой земле, а там та же песня. Пошёл к третьей, и третья не даётся. Будто кто-то впереди него бежит и каждой меже на ухо шепчет.
Так оно и было. Это Яга своё колдовство по ветру пустила, чтобы ни одна чужая земля молодцу не далась. Тропы под ним путались, дороги петляли, и куда бы он ни шёл, а выходил всё к тому же берегу, к той же воде, к тем же соснам.
Тут-то молодец и понял: не мешала ему Яга, а от ошибки берегла. Не та земля хороша, что дёшево отдают, а та, что сама тебя выбрала.
С той поры Яга не прячется. Поглядывает на хутор с высоты, то из-за сосен, то с облака. В ветреную ночь иной раз послышится над крышами скрип, будто кто-то на ступе пролетел. Не пугайся, гость, это хозяйка лесная проверяет, всё ли ладно, не обижает ли кто её землю.
А как Яга молодца трижды по кругу водила и какие загадки ему загадывала — то сказ особый, до него ещё дойдём.
Сказ второй
Земля была выбрана, а сил не было.
Одно дело сердцем место узнать, другое — на нём дом поставить. Тут нужны руки крепкие, плечи широкие, казна немалая да вера, что дело выйдет. А веры у людей вокруг не было. Говорили молодцу: «Куда тебе в глушь? Кто туда поедет? Брось, не твоё это».
Был у молодца Старший. Имени его сказ не называет, лица его на хуторе не увидишь. Старший всегда в тени стоит, как корень под деревом: его не видно, а держится на нём всё. Слово его последнее, да говорит он редко. Зато уж если скажет, гора с места сдвинется.
Было у Старшего два брата. Братья-близнецы, одинаковы с лица, оба богатыри. Не те, что в сказках шумят да хвастают, а настоящие: молчаливые, строгие, крепкие, как дуб в три обхвата. Славы они не искали, на глаза людям не лезли. Делали своё дело тихо, и дело у них всегда выходило.
Сперва и братья в затею не верили. Покачали головами: «Не дело это, пустое».
Тогда Старший не стал спорить. Взял братьев и привёл на тот самый берег, на рассвете, пока туман ещё не поднялся. Встали они втроём над водой, постояли, помолчали. Слышно было, как рыба в пруду играет, как сосны поскрипывают, как где-то далеко за селом колокол бьёт.
Переглянулись братья, и улыбнулся один, а за ним и другой.
— Добрая земля, — сказали богатыри. — Здесь стоять можно.
Трое их было на том берегу, трое и решили. С того дня, говорят, у земли и имя своё появилось, хоть звали её так и прежде. Кто понимает, тот поймёт.
Взяли Старший с молодцем ту землю и позвали братьев: «Будьте с нами». И братья пошли.
А что Старший тогда братьям сказал и о чём на том берегу промолчали — придёт время, он сам скажет.
Сказ третий
Ох и стройка была, гость дорогой! Про неё одну можно сказывать три вечера подряд, и всё будет мало.
Начали с того, что поклонились земле. Испоконь веку так заведено: прежде чем первый колышек вбить, спроси у места дозволения. Земля смолчала, а молчание у земли означает согласие.
Пошла работа. Застучали топоры, заехали пилы, запахло смолой да свежей щепой. Лес везли брёвнышко к брёвнышку, ровный и смолистый, такой, что звенит, если постучать. Каждое бревно осматривали, как невесту на смотринах: не кривое ли, не гнилое ли, не с трещиной ли. Венец ложился на венец, паз к пазу, мох в щели, чтобы ни один ветер не пролез.
Богатыри подставляли плечо там, где другим было не под силу. Где руками, где советом, где казной, а где и одним своим присутствием. Бывает так: стоит рядом крепкий человек, и работа идёт вдвое быстрее, потому что стыдно при нём лениться и страшно не сдюжить. А когда у молодца опускались руки, братья ничего не говорили. Просто брали топор и делали сами. И молодец тоже брал топор.
Поднялся первый сруб, за ним второй, за ним третий. Стали три дома над водой, как три брата, плечом к плечу, лицом к пруду. В каждом печь: беленая, тёплая, с лежанкой, чтобы в мороз было где кости погреть. В каждом окна на воду, чтобы утром первое, что увидишь, был туман над прудом, а вечером закат в камышах.
Внутри всё по-русски, по-нашему. Скатерти с вышивкой, лавки широкие, на полках посуда расписная, красным да золотом, будто жар-птица перья растеряла. Самовар на столе, пузатый, начищенный, и чай из него вкуснее, чем из любого чайника, это всякий скажет.
Стройка шла не год и не два. И чем дольше шла, тем яснее становилось: строим мы не просто дома для гостей. Строим место, где у человека на душе становится тихо. Чтобы приехал гость, сел у окна с чашкой чая и забыл, куда спешил.
А сколько раз за ту стройку беда стучалась в ворота и как её прогоняли — про то будет свой сказ.
Сказ четвёртый
А тем временем в мир пришёл Кощей.
Пришёл он не с мечом и не с войском, а тихо, как холод под дверь. Кощей не дома рушит и не стены ломает, он забирает тепло: то силы, то покой, то близких. Бессмертен Кощей не потому, что смерти не знает, а потому, что смерть при нём всегда, на поводке, как пёс.
Встала беда над всей землёй русской и позвала богатырей.
Так испоконь веку бывает: когда Кощей приходит, богатыри не спрашивают, их ли это дело. Встают и идут. Собрались и наши братья на дальнюю заставу. Жаль было бросать стройку: срубы стоят недоделанные, работы ещё много. Но богатырь на то и богатырь, чтобы знать, где он нужнее.
Перед дорогой позвали они молодца, положили ему руки на плечи, тяжёлые и тёплые, и сказали:
— Иди дальше сам. Ты сможешь. А голос наш всегда за тебя.
Сказали и ушли. Старший проводил их до околицы и потом долго стоял, глядел на дорогу.
Не вернулись братья с заставы.
Встали они там, где Кощей хотел пройти, и не пустили его ни к нам, ни к дому, ни к этой земле. Своими жизнями отогнали от нас и зло его, и порчу, и холод. Кощей хотел забрать у многих, а забрал у двоих. Двое отдали, чтобы многим осталось.
Есть сила, что сильнее Кощеевой смерти. Это сила тех, кто отдал жизнь не за себя, а за тех, кто будет после: за детей, которых ещё нет, за внуков, которые придут на этот берег и даже имён не спросят, за тишину над прудом. За то, чтобы где-то на свете было место, где люди спокойны.
Жизни, отданные ради счастья поколений, не пропадают. Они уходят в землю, как зерно, и прорастают силой в тех, кто остался. Так и с нами вышло: богатырская сила перешла к нам, только не в руки, а в сердце. С их наказом мы стали крепче, чем были. Где раньше опустили бы руки, теперь не опускаем. Где раньше испугались бы, теперь не боимся. Потому что знаем: голос их всегда за нас.
Отступил Кощей от нашего порога. Не по доброй воле, а потому, что брать ему здесь больше нечего. Что было отнято, того не вернёшь. Но что построено вопреки, того уже не отнимешь никогда.
И встал над водой купол — часовня, светлая и тихая, где молитва тише ветра, а слышнее грома.
А какие подвиги братья совершили на дальней заставе, про то сложат былину. Не сейчас. Когда придёт время.
Передышка
Отгорело и отболёло. Стройка подошла к концу.
Затопили печи в трёх домах впервые, и пошёл из труб дым, ровно, столбом, к хорошей погоде. Застелили постели, поставили на столы самовары, зажгли свет в окнах. И показалось тогда молодцу, что хутор вздохнул. Как человек, который долго нёс тяжёлую ношу и вот наконец опустил её на землю.
Сел молодец на крыльцо, посмотрел на воду, и стало у него на душе спокойно. Так спокойно, как не бывало много лет.
Вот тогда-то из пруда и показался Водяной.
Сказ пятый
Пока строили, Водяной молчал. Сидел на дне, в иле, в омутах, и присматривался. Много он людей на своём веку перевидал. Одни приходили, мусорили и уходили. Другие сулили пруд почистить и забывали. Третьи и вовсе воду не замечали, будто её нет. Не верил он людям. И правильно не верил.
А тут увидел, что люди не уходят. Строят, стараются, берегут. Тогда и вышел на берег: старый, бородатый, весь в тине да в ряске, глаза зелёные, как вода в омуте.
Сел он рядом с молодцем на мостки, ноги в воду опустил и вздохнул так тяжело, что по всему пруду рябь пошла.
— Хорошо вы строите, — сказал Водяной. — Честно. Вижу. А мне худо.
И рассказал. Пруд этот люди издавна озером зовут, и Водяной не обижается: ему приятно, что воду его уважают. Да только вода больна. Ил копится годами, забивает родники, что питают пруд снизу, из самой глубины. Камыш подступает к берегам, а чистой воды становится всё меньше. Песчаный бережок, где раньше дети купались, затягивает тиной.
— Не я пруд питаю, — говорил Водяной, — а родники. Подземные реки под всей вашей землёй текут, и под селом, и под полями, и под колодцами. Я им хозяин, я их стерегу. А если пруд умрёт, если родники совсем забьются, загорюю я. А Водяной в горе страшен. Закрою я подземные реки, ни одной капли наверх не пущу. И останется село без воды. Не со зла, а с горя. Потому что когда у Водяного дома нет, ему и жить незачем.
Помолчал он и добавил тише:
— А если умрёт Водяной, воды здесь не будет вовсе. Никогда.
Испугался молодец, но виду не подал. Сказал:
— Поможем.
Посмотрел на него Водяной долго, внимательно, как смотрят на того, кто слово даёт. Поверил, что честный. А помощи ещё ждёт.
Не стал Водяной Хранителем хутора, как Яга. Рано ещё. Дружба с Водяным словами не заслуживается, её заслуживают делом. Пока пруд не очищен, пока родники не забили заново, будет он сидеть на дне и ждать. А по вечерам, когда над водой поднимается туман, это он вздыхает. Слышишь?
Мы слово дали и делаем, что можем: зовём, просим, стучимся во все двери, где могут помочь. Но одного нашего голоса мало. Водяному нужно, чтобы о нём знали.
Потому и просим тебя, гость дорогой, об одном. Будешь у нас, сядь вечером на мостки и посмотри на воду. А уедешь — не забудь про Водяного. Расскажи о нём, кому сможешь. Пусть людям будет не всё равно. Пруд живёт, пока о нём помнят.
А чем кончится дело с Водяным, отворятся ли родники, станет ли он нам другом — того пока никого не знает. Этот сказ мы пишем вместе с тобой.
Присказка
Вот и весь сказ. Пока весь.
Стоят над Троицким прудом три дома, светятся окна, идёт из труб дым. Яга глядит с высоты. Кощей ушёл и не смеет вернуться. Водяной вздыхает в тумане и ждёт. А над водой светится купол.
Приезжай к нам, гость дорогой. Поешь горячего, попей чаю из самовара, послушай, как сосны скрипят и рыба в пруде играет. А когда стемнеет, выйди на крыльцо и прислушайся. Может, услышишь, как Яга над лесом пролетает. А может, и ещё кого.
Потому что сказ наш не кончен. В бору живёт Леший, и он к нам ещё не выходил. Под порогом поселился Домовой, и характер у него, говорят, непростой. Старший однажды скажет своё слово. Яга загадает свои три загадки. А Водяной…
Водяной ждёт.
Продолжение следует